Галина Бедненко

Мифодрама «Рождение и деяния Пана»

Отрывок из книги "Деяния богов: мифодраматический инструментарий групповой работы" (в рукописи)
Сноски опущены

Миф

Пан – древнегреческое божество лесов, полей и пастушеских стад. Он был сыном нимфы Дриопы (дочери Дриопа, что означает «дубовидный») и бога Гермеса. Когда он родился, то мать его в ужасе обратилась в бегство. Потому что ребенок был с козлиными ногами и рогами и с длинной бородой. Но отец его, Гермес, обрадовался рождению сына, он взял его на руки и отнес на светлый Олимп к богам. Все боги громко радовались рождению сына Гермеса и смеялись, глядя на него. И назвали его «Паном» («пан» - «все»), что означало, что он всем понравился. Он стал спутником Диониса, его нимф и сатиров, был вечно полон влюбленности… Однажды он вызвал на состязание в искусстве музыкальной игры Аполлона, но был им побежден. Точнее, Аполлон сделал так, что у царя Мидаса, судившего это состязание и отдавшего предпочтение Пану, выросли ослиные уши... это оказалось аргументом.

В то же время, Пан бывает довольно опасным. На людей он может наслать давящий сон в полдень или беспричинный страх. Не в силах противостоять его силе и бессмертные. Пан помог самому Зевсу в борьбе с титанами, наслав на последних ужас и слабость. Потому такой страх называется «паническим» (при этом это всеобщий и всеохватный, чаще всего коллективный страх). Со времен Марафонской битвы (490 г. до н.э.), Пана греки считали помощником в битвах, ведь он может наводить ужас на врагов. Несмотря на свою хтоническую природу и внешность, он входил в число олимпийских богов и почитался даже наравне с Зевсом и Аполлоном.

В античной философии Пан воспринимался как божество все объединяющее. А в предании, изложенном Плутархом, смерть великого Пана была знаком конца античной эпохи… Пан – бог, который умирает… и возрождается. Раннее христианство причисляло его к демоническому миру и называло «бесом полуденным», соблазняющим и пугающим людей. А он вновь появляется на ведьминых шабашах Средневековья и Возрождения, козлоногий, бородатый, непристойный предводитель нимф ли, ведьм…

Архетип Пана

Пан философов

Внезапно, после военных побед, заняв свое место в общегреческом культе (до того, он почитался только в Аркадии), Пан становится и особым богом мистиков и философов. Орфический гимн изображает его «вседержителем» земного порядка.

 

Пана пастушьего мощного кличу - он все в этом мире -

Небо и море, бессмертный огонь и земля всецарица,

Все это - Пан, ибо все это Пановы части и члены.[i]

 

Неоплатоники, вновь соединившие философию и мифологию, увидели в Пане символ «единого и многого», «единого и всего». Он – тот, или та сила, которая объединяет все и всех. «…Пан дважды выполняет функцию всеединения. Бессмертных он тотально объединяет в смехе, смертных стягивает в общность страхом. Осуществляя это одним и тем же видом и одним и тем же деянием, доводя всех до одинаковых ритмических соматических сокращений и катартических выделений. <…> Двусмысленность происхождения, облика, функций Пана свидетельствует о его посреднической роли между богами и людьми. Пан - это непрерывная энергетическая волна, связывающая смертных с бессмертными, одна частота которой стимулирует смех, другая частота - провоцирует страх»[ii].

Смерть Пана как конец античности

По свидетельству Плутарха («Почему оракулы молчат?»), во времена императора Тиберия по империи распространился слух о том, что некий корабельщик Тамус[iii], проплывавший мимо острова Паксы услышал божественный глас, который сообщил ему, что великий бог Пан умер и приказал распространить эту весть. Так Тамус и сделал. Эта легенда стала знаком конца эпохи античности для более поздних времен и поколений[iv]. Умер Великий Пан и Европа вначале окунулась в варварство, затем погрузилась в темные века Средневековья.

Пан и Дьявол

Раннехристианские авторы по-своему осмысляют «уход Пана». Так по свидетельству св. Иеронима св. Антоний однажды отправился к св. Павлу… «Пройдя немного, св. Антоний встретил, на этот раз, маленького человека, почти карлика, с искривленными руками, с рогами на лбу, тело которого оканчивалось ногами козла. При виде его св. Антоний остановился и, боясь козней дьявола, осенил себя крестным знамением. Но маленький человек, не думая бежать и даже не испугавшись, почтительно приблизился к святому старцу и предложил ему плоды пальмы, как бы свидетельствуя свои миролюбивые намерения.

Тогда св. Антоний спросил, кто он такой. «Я смертный, - ответил тот, - один из обитателей пустыни, которых язычество в своем заблуждении удостаивает различных имен: фавнов, сатиров, инкубов; я послан с поручением от моего народа – стада; мы просим тебя помолиться за нас Богу, Который сошел для блага всего мира и прославление Которого раздается по всей земле.

Услышав такое почтительное отношение к Христу, св. Антоний, исполненный радости, повернулся по направлению к Александрии и, ударяя палкой о землю, воскликнул: «Горе тебе, развратный город, который обожает животных, как богов»[v].

В этом отрывке примечательно предоставление ниши языческим божествам «низшего», земного пантеона где-то между демонами и животными. Пока они еще готовы признать нового мессию и поклоняться ему, и лишь неразумные люди не видят «очевидности» правоты нового, христианского бога[vi]. И, кстати, Людовико - Мария Синистрари, единственный или один из немногих богословов (и инквизиторов), кто воспринимал инкубов и суккубом именно как «разумных животных», а не собственно, демонов, каковыми их считали Я. Шпренгер и Г. Инститорис. Более того, его главный тезис: «инкубы создания разумные, могущие либо достичь блаженства, либо быть проклятыми»[vii]. Заметим еще, что довольно характерной выглядит ситуация встречи святого с жителем леса; она подобна описаниям встреч «просвещенных» европейцев, носителей цивилизации с туземцами. Тут и приносимые дары (съестное), и посланник стада (племени), и признание превосходства «белого человека»… простите, христианского святого.

И все же Пан не покинул людей и не «оставил этих своих штучек». Он начал смущать умы в образе козлоногого и похотливого Дьявола. Вне официальной, богословской христианской традиции и ее прямой оппозиции – люциферианства и сатанизма, он становится «богом ведьм», «богом шабашей», на которых молодые и старые женщины пляшут, поют, веселятся и совокупляются с кем понравится. Это их время и их часы отдыха, расслабления, полной «отвязанности» от узких и жестоких правил реальной обыденности.

Таким образом, мы видим, что архетип Пана оказался вытесненным в теневую часть сознания и культуры, превращен в демона (инкуба) или Дьявола шабашей. Также можем отметить, что черты архетипа Пана оказались спроецированы «белым человеком» на иные, первобытные культуры и народы.

Пан и «естественный человек» Ж.-Ж. Руссо

Пан возвращается в интеллектуальные сферы восприятия и познания вместе с идеями Руссо о «естественном человеке». Воображаемый образ «дикаря» был ему примером: «Его душа, ничем не волнуемая, отдается единственно чувству нынешнего существования, безо всякого представления о будущем, каким бы близким оно ни было, а его планы, ограниченные, как и его взгляды, едва простираются до конца дня». При этом, его естественный человек от природы не порочен, хоть и не добродетелен. У него нет самолюбия, и он склонен был сочувствующим к страданиям других существ. Он не ведает и страстей, так как всегда может удовлетворить свое желание естественным путем. В жизни своего идеального (безусловно, идеализированного!) человека Руссо видел прежде всего торжество равновесия и гармонии. Эти философские идеи оказали огромное влияние на умы Европы, и мы видим в них именно влияние архетипа Пана, который есть не только образ, и не столько ролевой архетип и характер, сколько идея и принцип мироздания. Согласно ему, мир обладает изначальной целостностью, природа наполнена гармонией, человек обладает изначальной беспорочностью… и только цивилизация способна все испортить.

Пан и его противопоставление Олимпу

Пан часто воспринимается как некая новая и обновляющая сила, та, что всегда остается живой и готовой к трансформации. В этом ее отличие (иногда до противопоставления) от Олимпа, незыблемого и величавого. Но тогда, когда Олимп «закисает» в своем постоянстве, в своей выверенной точности и разумности, его – и землю в целом – спасает именно сила Пана. Может быть, именно поэтому архетип Пана оказывается наиболее живым и узнаваемым после смерти античной цивилизации.

Ницше и пробуждение Диониса

Фридрих Ницше возвратил цивилизованному миру архетип Диониса, пробудил его в умах современников. Как писал об этом поэт-символист Вяч. Иванов: «…проповедал Диониса, - и искал защиты от Диониса в силе Аполлоновой. Так же отменил новым богопознанием человеческие жертвы старым кумиром узко понятого, извне налагаемого долга и снял иго уныния и отчаяния, тяготевшее над сердцами… Ницше возвратил миру Диониса: в этом было его посланничество и его пророческое безумие. Как падение "вод многих", прошумело в устах его Дионисово имя… Зазеленели луга под весенним веянием бога; сердца разгорелись; напряглись мышцы высокой воли. Значительным и вещим стал миг мимолетный, и каждое дыхание улегченным и полным, и усиленным каждое биение сердца. Ярче, глубже, изобильнее, проникновеннее глянула в душу жизнь»[viii].

А вместе с Дионисом пришел и его спутник, бог Пан. Их вместе приветствуют композиторы первой половины XX века: Рихард Штраус[ix], Густав Малер[x] и самый преданный последователь Ницше в музыке - Фредерик Дилиус. “В тот момент, когда вы выбрасываете эту чушь [речь идет о современном лицемерии и фальши] за борт, жизнь становится интересной — удивительной — человек начинает страстно желать участвовать во всем — жить всей полнотой жизни”, - писал он... “Я считаю Ницше единственным свободным мыслителем современности и самым мне симпатичным; одновременно то же могу сказать о нем как о поэте. Он чувствует Природу. Сам я не верю ни в какую доктрину, кроме как в Природу и в великие силы Природы”[xi]. Дилиус написал «Мессу жизни», текст для солистов и хора которой был составлен из избранных мест «Заратустры» Ницше. В тоже время композитор воспринимал это произведение именно как оду жизни: его волновала «не столько его дерзновенность [источника], сколько глубина внедрения в радости и скорби мира, глубина проникновения в свет и тьму, равно присущие как смерти, так и жизни». Дилиус более других увидел Пана в произведениях Ницше, «То примирение с жизнью, которое он испытал после знакомства с трудами Ницше, окончательно уверовав в “великие силы Природы”, где ничто не пропадает и все возвращается к вечности, стало основным пафосом “Мессы жизни”. В этом кроется и смысл названия произведения. Если Ницше прибегает в “Заратустре” ко множеству аллюзий на возвещение христианского вероучения, то и Дилиус, называя свое произведение “мессой”, подчеркивает его особое значения как возвещения своей религии, религии Жизни и Природы»[xii].

Пан и дух психодрамы

Архетип Пана, с его принципами единства многообразия и цельности изменений более чем подходит для отражения духа психодрамы. И это ощущают исследователи и практики:

«Созданные Фрейдом и Морено школы психотерапии, каждая со своей мета-психологией, имеют совершенно различные стили. Малькольм Пайнс, следуя за идеями Ницше, видит Фрейда в образе Аполлона, а Морено — в роли Диониса:

“В греческой мифологии Аполлон — бог расстояния, пространства, объективности и иронии. Аполлон пускает свою стрелу издалека. Он символизирует знание, освобожденное от рабства Воли. Дионис, Пан... приносит из своих азиатских источников сверхизобилие творческой энергии для прославления жизни, что ведет к желанию разрушать, для того чтобы осуществлять изменения... Таким образом, Аполлон стремится к единству внутри классических рамок... На другом полюсе Дионис, вечно окруженный вакхической толпой и несущий катартическое освобождение от подавления индивидуальности”.

“Психоанализ, психодрама и групповая психотерапия: пасынки Вены” (Pines, 1987:16—17)[xiii]

И нам более нечего к этому добавить, потому мы вернемся к архетипу Пана в мифодраме.

Источник силы и ресурсов

При проигрывании рождения Пана от Гермеса иногда чувствуется какая-то неловкость. Он словно древнее и давно бестелесное божество, вдруг пожелавшее родиться от олимпийского и пожелавшего стать равным олимпийцам. Это сила, которая то уходит, то вновь возвращается к нам. И тут она рождается от Гермеса – трикстера.

Архетип Пана представляется нам в мифодрамах как жизнетворное начало, бурлящее и интенсивное движение, сам «сок жизни» в душе человека. Это ощущение целостности и всеохватности существования, но не «вечного и неизменного», а вечно изменяемого. Однажды изучив и приняв «архетип сезонности»[xiv] мы узнаем его в законах, даруемых богом Паном. Но и это не все, что можно найти в этом архетипе. Определить его как мощный источник жизненных ресурсов было бы вернее.

 

Ход драмы (14.12.2005)

Рождение Пана

Персонажи: Гермес, Пан, Дриопа, Афродита, Аполлон, Афина.

Гермес отправляется в путь по своим делам и встречает на земле нимфу Дриопу, качающуюся на своем дереве[xv]. Они знакомятся и договариваются встретиться в другой раз, когда Гермес принесет нимфе подарок. Аполлон следит за происходящим. Афродита то кричит, что Гермес – повеса, то, что он – лучшая пара для Дриопы. Афина убеждает Дриопу, что Гермес лучше, чем Аполлон. В сторону Афина сообщает, что связь Дриопы и Аполлона кажется ей гораздо более опасной для существования настоящего порядка вещей. Гермес приглашает Дриопу к себе на Олимп, затем они вдвоем летают над землей на крылатых сандалиях Гермеса, а потом уединяются и зачинают ребенка. Гермес улетает и обещает вернуться, а Дриопа ему говорит: «Можешь не торопиться…» Тогда они договариваются о том, что когда она родит, то Гермес об этом узнает.

Аполлон спорит с Афродитой, говорит, что любовь должна быть осознанной и то, что в этой ситуации было слишком много бабских интриг.

Рождается Пан. Говорит, что может ВСЕ. Гермес приводит его на Олимп, но Пан не хочет там оставаться. Он очаровывает Афродиту и соглашается с Аполлоном, что его место не здесь. Аполлон признает, что опасается хаотичной силы Пана и хочет сохранить Олимп. Пан уходит туда, где есть изменения и трансформация, где есть зима и весна, лето и осень. Он также признает себя богом нимф. У нимф теперь появился свой бог!

Афина после сообщает, что если бы Дриопа родила от Аполлона, то сын унаследовал бы умение выстраивать стратегию добиваться целей и тогда – с его силой – мог бы захватить Олимп. А как сын Гермеса, он больше интересуется игрой, потому это нестрашно, потому он выбирает Землю…

 

«Жизнь Пана»

Персонажи: Пан, Геката, Океан, трезвая менада, целомудренная нимфа, Афродита.

Афродита бродит по берегу Океана, чувствуя себя ослабленной (слишком много порядка, «Олимпа в мире»). Менада бьет в бубен и призывает всех присоединиться к танцу, своей вакхической процессии. К ней присоединяется Пан. Нимфа убегает от Пана. Ей обещает покровительство Геката. Афродита влюбляет Пана в целомудренную нимфу. Он ее преследует с удвоенной силой. Она скрывается в храме Гекаты (перед этим следует «перетягивание нимфы») и выйти не может (ее сторожит Пан и его пастухи). Быть жрицей Гекаты ей тоже не хочется, как в превращаться в ёлку[xvi].

Интерпретация драмы

В этой драме мы оставались в рамках классического греческого сюжета о рождении Пана и допустили свободный ход сюжета в «деяниях Пана».

 

Рождение Пана

«Родительский» сценарий соблазнения богом дриады у Гермеса был окрашен совсем другими чувствами и настроением, чем уже привычный для нас подобный сюжет Зевса, его отца. Здесь как будто не было сильной и внезапной страсти бога: его увлеченность казалась лишь одним из всевозможных занятий и дел, хотя и очень приятным. Не было внутренней борьбы, какая бывает часто у Зевса, не было этого «падения» в любви и «возвращения на Олимп». Безусловно, ощущалась разница в статусе и даже природе между богом и нимфой; он – действительно – высшее существо. Но в любовной игре они казались, пусть и без особых страстей, более схожими, как два молодых божества разной природы. В этом союзе гораздо менее чувствовался мезальянс, нежели это бывает в романах Зевса. Для дриады эти отношения тоже оказались гораздо более легкими, чем это бывает у несчастных любовниц верховного громовержца. И это было интересно и удивительно. Женщина может вступать во внебрачные связи и при этом вовсе не быть несчастной! То, что дарит архетип Гермеса (и в мужчинах, и в собственном Анимусе). Был на тот момент Гермес женат или нет – не имело никакого значения.

Энергичное участие Афродиты и Афины в истории Дриопы демонстрируют обычные влияния соответствующих архетипов на влюбленную (или просто готовую к роману) женщину. Голос Разума и голос Любви (или желания удовольствий). И хотя Аполлон в этой драме вовсе не выказывал желания приударить за Дриопой, обе богини откровенно рассматривали его как претендента на любовь. Это тоже характерное восприятие мужчин из архетипа Афины или Афродиты. Первая по своей просто «должна учесть все варианты», вторая – во-первых уверена в своей неотразимости (и той, в чьей душе она живет), во-вторых, ей важно не упустить из внимания какого-нибудь интересного мужчину в принципе.

Характер Аполлона – не участвующего в традиционном сюжете – в драме вырисовывается достаточно отчетливо. Он с одной стороны требует контроля за чувствами, с другой – пытается проникнуть в ситуацию интуитивно – «пророчески». И при этом воспринимается как угроза порядку еще нерожденным Паном; но ощущается гораздо более ограниченным в своем влиянии тогда, когда Пан уже родился. Это показательная роль аполлонического начала в рождении и становлении архетипа Пана. Он может родиться – точнее возродиться, появиться вновь, осознанно – у «цивилизованного» (а не «естественного»!) человека именно благодаря Гермесу – и Духу, Слову, и Трикстеру. Тому, кому процесс важен не менее чем цель (в отличие от архетипа Аполлона, нацеленного на результат). Тому, кто предпочтет игру победе. А вот аполлоническое, разумное, логическое начало способно даже повредить или предотвратить рождение Пана. Так чрезмерная рационализация, перфекционизм или погружение в интеллектуальный мистицизм мешают ощущению себя единым со всем миром в общем потоке жизни.

В драме Пана опасается Аполлон на Олимпе, ему важно сохранить свою власть в обители богов. И это тоже оправдано. Будет лучше, если область сознания, целеполагания, выбора, принятия решений о действии будет исходить от «разумных» богов, а Пану останется само восприятие жизни и всего в ней существующего. Пан и не претендует на Олимп, ему там неинтересно, он уходит на землю… объявляя себя «богом нимф», духов природы.

 

Деяния Пана

Драма «Деяния Пана», при небольшом количестве участников, все же оказалась отражением неких социальных бессознательных процессов. Время от времени Пан отправлялся спать (впрочем, о сне Пана было заявлено в «вводной»), что, возможно, символизирует общее настроение настоящего момента: нет ни яркой включенности в жизнь, ни особой паники, страха перед непредсказуемость и величием происходящего. Пан для нас (по этой драме) является неким импульсом, его включение кратковременно… иногда настойчиво, но не особенно эффективно. Ему не удается овладеть нимфой – собственно, яблоком раздора между богами в этом сюжете, а следовательно, символом человеческой воли, Эго, сознания. Именно она должна была сделать выбор! Альтернативой для нимфы была участь жрицы Гекаты, которая предлагала ей уйти из мира, стать Иной, иномирной, защищенной от угроз и сладостей этого мира. Разумеется этому противостоял земной и реальный Пан!

После Рождения Пана в игре не осталось олимпийцев, во всяком случае, самого Олимпа. Обессиленная (Олимпом!) Афродита бродила по берегу Океана и искала новых сил, импульсов, энергии, жизни. Это для нас показатель реальной «усталости» от постоянного контроля и рациональности сознания. Сам Пан оказался уставшим…[xvii] В группе (или в обществе в целом, на настоящий момент) появилась потребность в открытии неких источников силы, постоянной и мощной. Таков титан Океан, что древнее даже Посейдона, и он почти безличен, спокоен и вечен. Мы можем интерпретировать его и как общее, коллективное бессознательное, притом не теневое, вытесненное, подземное, а объединяющее все существующее и живое на настоящий момент… как океан обнимает всю землю. Роль Океана не была задана в «вводной» специально, но по просьбе участницы группы был найден титан, который остался жив и на земле, а не в Тартаре (Океан не участвовал в титаномахии, даже наоборот, пестовал Геру, будущую жену Зевса. Потому не был вытеснен в Тартар).

Менада, спутница (женская половина, Анима?) Диониса – самая динамичная сила этой драмы. Именно она способна «завести» Пана и внести живость и игру в общее действо. Пан вновь может прийти в этот мир (цивилизованный?) лишь с Дионисом, а тут с его бессознательной частью, скорее инстинктивной, одушевленной, но бесцельной, для нее важен конкретный момент, здесь и сейчас, а что будет дальше – неизвестно, да и неинтересно. Не зря Целомудренная Нимфа боится ее: «Как я с тобой пойду, может ты меня убьешь и разорвешь на части, как дикого зверя?» «Но ведь сейчас ты жива!», - со смехом отвечает Менада, - «Пойдем со мной».

Нимфа не слушается голоса Афродиты, он довольно слабо звучит и для Пана: «Сегодня одна нимфа, завтра – другая… нет ничего нового». Менада способна разбудить Пана, но Нимфа не рискует уйти в безумный дионисийский танец (тем более без предводителя… что разумно). Не способна Нимфа и выбрать между Гекатой и Паном. Первая обещает ей защиту от мира, второй – полную включенность, погруженность в него. Нимфа же сама хочет сделать свой выбор. Так, при отсутствии других альтернатив, эта история оказалась про выбор между приоритетом жизненности, телесности, плотскости (все-таки Пан хотел от нимфы именно этого) и уходом в отстраненность, закрытость и Иномирье. Может быть это одна из важных тем текущего момента?..

 

Мифодраматический сюжет о рождении, признании олимпийцами и определении своей доли бога Пана дает нам возможность получить доступ к могучему источнику жизнетворной силы. Драматическое разыгрывание этого мифа будет полезно, когда наблюдается эмоциональное и физическое истощение, предсказуемость существования и скучная предопределенность бытия, состояние постоянного морального напряжения и внутреннего и внешнего сдерживания. Рождение Пана способно дать новый опыт и переживания непосредственно в самой драме.

 

Впечатления участников

Гермес

В роли Гермеса мне было очень комфортно. Для меня Гермес - это легкость, ненапряжность вкупе с целеустремленностью, уверенностью в победе ("будет так, как я задумал, как я хочу"). Это всегда интерес: интерес к себе, интерес к миру плюс это всегда _свой_ интерес. Это необидчивость и уважение к чужой игре, к чужой хитрости. Это центр паутины - поиск и обработка информации, соблазнение, укоренение. Это свое место. Это быть всегда при деле, и даже в пустячном деле чувствовать себя значимым. Это галантность. Это любовь к сыну, но не материнская, не любовь наседки, но любовь отца - уважение и способность подставить плечо в нужный момент. Гордость, принятие сына любым. Он не только родил Пана, но и обнаружил его в себе (впрочем, это могут быть уже мои личностные впечатления).

В дополнение, как я уже говорила на самой мифодраме, я испытала чувство трансформации - в связи с нахождением в себе Пана. Было ощущение новых, глубоких, всеохватывающих потоков внутри, ощущение природных ритмов, биения пульса Земли, приливов и отливов, понимание цикличности, понимание Жизни, ее зарождения, вынашивания, рождения и умирания. Это было ново, обновляюще. Это было чувство полной открытости и слияния с природой. Возникла жалость к Аполлону, который остался к этому внутренне закрыт по моим ощущениям, который так и не нашел Пана в себе.

Дриопа[xviii]

Радостное, живое, игривое и легкое состояние. Очарованность лесом - природой, ее жизнью, всем что растет и живет, стремление играть.

Перед началом действия испытала приступ непонятной паники - но этим все и закончилось. От этого предчувствия, что "что-то случится", я и залезла в дерево. когда поблизости появился Гермес. Но любопытство взяло верх, я выглянула - и он меня заметил. Дальше события развивались крайне стремительно - он пришел, очаровал, вытащил погулять, пообещал вернуться. Эти события уже были для меня слишком быстрыми.

Потом появились боги, и от них хотелось разве что дать деру - они чего-то от меня хотели, на что-то намекали, мне было все равно, что они говорят, но они мне мешали веселиться. Ухаживания Гермеса такие и были, какие они есть в жизни: фейерверк, феерия, полеты над лесом, обещания всего чего угодно с самым серьезным видом - и четкое, последовательное движение Гермеса к его цели. "Жертва" не успевает опомниться, как все уже произошло. У меня было мало времени, чтобы как-то сориентироваться, понять что происходит, как я к этому отношусь – а меня, собственно, уже не спрашивают. Быстрое и карнавальное соблазнение. Я не была против - я просто ничего не успела понять.

Я подозревала, что он не вернется после того, как я забеременею, но я относилась к этому спокойно. Женщины моего племени рожают детей сами. Единственное, по чему я скучала - по его веселью и очарованию, по той сказке, что он для меня создал.

Скучала совсем чуть-чуть. Беременность стала для меня "временем тишины", после которого я снова стала собой - дриадой.

Когда сын родился, я ощутила, что он сразу как бы отошел от меня, отстранился. Он сразу был ближе к отцу-богу, чем ко мне – дриаде.

Когда Пана признали на Олимпе, для меня как для матери это было радостно, но для меня не произошло появления чего-то нового – он был наш изначально, один из нас.

 

Пан[xix]

В мифодраме мне досталась роль Пана.

Бог Пан связывался для меня с идеями пантеизма, которые когда-то очень меня увлекали, а так же с представлениями о дьяволе в христианстве. Мне хотелось понять отношение этого бога к олимпийскому порядку. Мне казалось, что Пан должен быть более древним богом, чем олимпийцы, но в сложившейся и упорядоченной поздней мифологии он назван сыном Гермеса. Так как это смертный бог, то предположительно он уже умирал до рождения у нимфы Дриопы. На это я опиралась, ожидая рождения.

Пока длился роман Дриопы и Гермеса, и неожиданное для всех соперничество Аполлона и Гермеса, я была в состоянии полудремы, старалась максимально уйти вглубь себя, в темноту. Неожиданно это погружение оказалось ресурсным. Я чувствовала прилив энергии, накапливание ее. В то же время я чувствовала беспокойство из-за Аполлона, который, мне казалось, нарушал какие-то границы, собираясь прорицать и погружаясь в магические области. Приход Гермеса в лес меня почти разбудил, потому что я очень звучно услышала слова нимфы: «Боги в лесу». Это был призыв и вызов. Знак опасности для моего леса. Мне казалось, что Гермес не столько увлечен нимфой, сколько воплощает какой-то сложный план. Я вполне соглашалась с его действиями и готова была включиться. В процессе зачатия рука Гермеса для меня была более важной, чем рука будущей матери. Когда я родилась, окружающее пространство показалось мне тесным, а Олимп - маленьким и неважным. Там меня привлекала только прекрасная Афродита. Было ощущение чего-то своего, что нужно взять с Олимпа в лес. Афина была совершенно неинтересна, а Аполлон больше не беспокоил, я готов был с ним поделиться знаниями, потому что он больше не мог угрожать лесу. Я ощущал огромную мощь, мне даже голос свой казался более звучным, гулким, чем обычно.

Аполлон

Ощущение перед ролью: насколько мне это близко в жизни?

Ощущения в роли: чувствую могущество, не всемогущество, как у Зевса, а просто свою силу и значимость. В теле появляется потребность к действию. Также чувствую некий мистицизм. Странно, почему меня опасаются боги, Аполлон не плетет интриг, он прямолинейно преследует свои цели, пусть даже эти цели скрыты от посторонних. Заигрывание с нимфой, это игра ради игры, а не ради конечной цели.

 

Деяния Пана

Афродита[xx]

Во второй части мифодрамы, я не хотела больше продолжать роль Пана, потому что опасалась нарастания энергии. Я взяла роль Афродиты, любимой больше всего мною из всего Олимпа. Хотя я сразу же попала в плен предрассудков, ощущала себя скованной порядками. Мне хотелось к Пану, но нельзя этого было делать открыто. Геката, пытавшаяся забрать себе нимфу, меня пугала и охлаждала. Нимфу я без всякой жалости обрекла в добычу Пану, влюбив Пана в нее. Афродита для меня получилась бледной.

Забавно, что вечером мне попался на глаза тест в тему «Какой Вы бог?». В примере стоял Локи, поэтому я очень веселилась, обнаружив в конце теста себя Афродитой. Кроме разнообразных рефлексий, которые всегда дает мифодрама, Пан остался для меня идеей природного, естественного начала. И я вновь вернулась на терминатор, с Афродитой, на границу сред. В этом случае в полосу морской пены : )

Пан

Вхожу в роль - чувствую усталость. Это не физическая усталость, а душевная. Мир предстает предо мной в насыщенных красках, но я устал от этой яркости. Днем я сплю, а ночью - это не жизнь, это буйство. Да, меня окружает буйство, в моем обществе только яркие истеричные спутники, охота за тихой нимфой (и желание обрести хоть каплю спокойствия) пугает её. Да я могу нагнать нимфу, но нет желания побеждать. Я чувствую, мой век прошел.

Трезвая менада[xxi]

Потребность в бешенстве и веселье. "Моторчик" внутри, который рвется петь и танцевать, бегать по полянам и колотить в барабаны. Но одной впадать в экстаз не получалось - мне нужна была компания, нужны были другие "свои". Я пыталась устраивать танцы и веселье в свите Пана, но оно быстро затихало (нас, думаю, просто было мало, было бы менад хотя бы двое, все было бы намного веселей, но не уверена). Когда пляски останавливались, я ощущала на подходе экзистенциальную тоску, как будто нужно все время крутиться, чтобы заслониться от тоски и ужаса бытия.

Остальные участники, как мне казалось, занимаются какой-то ерундой - что-то обсуждают, решают - а нужно просто брать и делать, брать и веселиться, что уж тут размышлять-то и тем более решать?

Моя менада пришла на берег океана, села и стала смотреть на закат, напевая меланхоличную песню про просторы, дорогу и закат.

Экзистенциальная тоска накрыла меня с головой - но это было не страшно, а естественно. Я пила эту тоску всей душой, как умею я пить вино, выбирая это состояние до дна. Это была тоска и сила в одном флаконе, как будто я осознавала одновременно самую низкую и самую высокую ноту диапазона, весь аккорд человеческой жизни, всю ее радость и тоску.

Океан

Океан - ощущение безвременья, иной формы протекания процессов, всеохватности в своей стихии. Отсутствие эмоций или же полная отстраненность от тех проблем (и, соответственно, переживаний), что владеют живущими на земле. Иная реальность - это очень чувствовалось. Покой, ощущение глубины, центра.

 



[i] Античные гимны/Перевод О.В. Смыки; под ред. А.А.Тахо-Годи. - М.:Изд-во МГУ,1988.

[ii] Романенко Ю.М. Великий бог Пан и всеединство//Универсум платоновской мысли I: Вестник СПбГУ. - Сер. 6. – 1994. - вып. 3 (№ 20).

[iii] Многие отмечают и «странность» имени героя, сходного с именем Таммуза, умирающего и воскресающего бога.

[iv] Христианские писатели, в частности,  использовали эту историю для доказательства смертности и ухода языческих богов и истинности пришествия Христа и новое религии.

[v] Синистрари, Людовико-Мария. О демониалитете и бестиалитете инкубов и суккубов//Демонология эпохи возрождения (XVI-XVII вв.) Пер. с англ., лат., нем., франц/Общая редакция и составление М.А. Тимофеева. – М.: Российская политическая энциклопедия. – 1995. – с. 228-229.

[vi] Удивительным образом, Синистрари тоже отдает дань легенде о смерти Пана, но трактует ее как свидетельство того, что «демоны и телесные ангелы» оплакивали смерть Иисуса Христа под именем Великого Пана.

[vii] Там же с. 231.

[viii] Цит. по Вяч. Иванов. Ницше и Дионис//http://www.nietzsche.ru/look/l14_1.shtml.htm

[ix] Написавший симфоническую поэму «Так говорил Заратустра».

[x] Написал Третью симфонию, Вступление к которой называется «Пан просыпается», а затем следует уже шествие Вакха (Диониса).

[xi] Цит. по Даниил Петров. Поэзия и философия Ницше в музыкальном искусстве// http://www.nietzsche.ru/around/a20_1.htm

[xii] Даниил Петров. Поэзия и философия Ницше в музыкальном искусстве// http://www.nietzsche.ru/around/a20_1.htm

[xiii] Холмс, П. Внутренний мир снаружи: Теория объектных отношений и психодрама/Пер. Р. Муртазина. – М.: Класс. – 1999. – с. 10.

[xiv] Лопухина Е.В. Психодраматическая техника «Архетипический оракул» в работе с психологической травмой предательства//Психодрама и современная психотерапия. – 2004. - №1-2. – с.9-15.

[xv] Происхождение нимфы и ее соответствии стихии специально не задавалось. Но было выбрано дерево, как и в оригинале. Нимфа была дриадой.

[xvi] По рассказу Р. Грейвса, в ель превратилась «целомудренная Питис», которую не удалось соблазнить Пану, и в честь которой он носил на голове еловый венок.

[xvii] От чего именно – неясно. До того этот участник играл роль Аполлона. Вполне возможно, что такой резкий переход оказался слишком тяжелым.

[xviii] Автор – Кола.

[xix] Автор – Алена.

[xx] Автор – Алена.

[xxi] Автор – Кола.

© Бедненко Г.Б., 2006